Профессор

Профессор пропал перед самым началом воздушных обстрелов Грозного. Не зря говорят, что животные чувствуют приближение беды, и я остался в квартире совсем один! Да что там, в квартире – в Чечне! Моя Мама тогда была у брата в Кабардино-Балкарии, Лом-Эла жил и работал там.
Убедить в необходимости покинуть вместе с семьями родной дом и край остальных братьев и сестёр стоило больших усилий. Но война – вторая за несколько лет уже у порога, серая осень в разрушенной республике только усиливает уныние безрадостного существования, и я настаиваю:
– Пожалуйста, уезжайте, а то скоро это будет невозможно сделать, в городе демонтировали и вывезли бензоколонки, нет света. Трупы на улицах находят не только после обстрелов – люди стали сводить счёты друг с другом. Сам видел заколотого ножом мужчину. Пешком обошёл всех наших родственников. Кого-то удалось уговорить, кто-то отказался.
Вы хоть прислушайтесь.
– Мы и в ту войну были дома, принимали беженцев с других районов.
– В ту войну у Урус-Мартана был Юсуп Эльмурзаев, да смилуется над ним Всевышний, а сейчас хозяйничают ваххабиты. Здесь может быть хуже всего. Раздайте скотину тем, кто всё-таки остаётся, загрузите в автобус Усмана муку и сахар, что мы припасли. Дети в нём будут под крышей, вы тоже можете в машинах пересидеть непогоду. Пусть лучше под дождём, чем под снарядами. Мурад Гадиев из Ингушетии примет вас, мы с ним служили вместе. А там Лом-Эла приедет, решит, как быть.
Главное – уезжайте из Чечни.
– А ты как? Сам почему не поедешь?
– Я поеду, отвезу вас и вернусь.
– А если с тобой что случится?
– Я журналист, я должен оставить видеохронику этого времени.
Рамзан, Шамиль и я дали слово друг другу. Это наше дело! Мы должны!…
У меня пять братьев и две сестры. Все, кроме Асламбека, старше меня, тем не менее, нехотя, но прислушались. Мне даже показалось, что больше, чтобы успокоить меня. Впрочем, главное не это, а то, что они теперь в безопасности. Их опустевшие дома и квартиры навевают угнетающую тоску, а ещё Профессор, которого мне совсем маленьким котёнком подарил мой друг Муслим Авторханов, как сквозь землю провалился! Где я только не искал его! Вы видели ночной рынок в опустевшем городе? И не дай вам Бог увидеть! Он собирается при тусклом свете горящего газа. К нему стекаются немногочисленные продавцы и покупатели – те, кто ещё не выбрался из города, и многочисленные кошки и собаки, которых вдруг некому стало кормить. Люди договариваются об обмене – денег почти ни у кого нет. Животные ждут подаяния и грызутся за каждый брошенный кусочек.
И все – люди и животные, – боятся расходиться по тёмным домам чёрных улиц призрачного города, но боятся они не гнетущей темноты, а того, что в любую секунду может появиться вспышка света, выхватывающая из мрака одну или несколько жизней. Город всё чаще подвергается обстрелам.
Одному переживать это очень тяжело. Там столько кошек и собак, я их всех теперь узнаю, но Профессора нигде нет… Я был один в квартире и в конце концов остался один во всём девятиэтажном доме. Закончились продукты и деньги, нечем даже керосинку зажечь.
В дверь постучали.
– Ассаламу Iалейкум!
– Ва Iалейкум Ассалам, заходи Шамиль!
– Перебирайся к нам, – говорит Шамиль Гегаев, мой верный друг и очень талантливый инженер, – наш дом тоже опустел, всего несколько семей осталось.
– Не могу, Шамиль. Не обижайся, я должен быть здесь. Вдруг Профессор вернётся?
– Ты и раньше об этом говорил. А если не вернётся? Так и будешь тут один во всём доме прозябать?
В это время, не помню, что раньше, но я отчётливо услышал, как скребут по двери и мяуканье!
– Профессор! – вскрикнул я и открыл дверь. Он запрыгнул мне на руки и, сильно обвив лапами шею, жалобно, без устали мяукал, я крепко обнял его и безудержно плакал. Он вернулся, даря надежду, что скоро мы всей роднёй будем вместе. И только в объятиях друг друга мы, похоже, осознали, как соскучились по ним и друг другу. Так продолжалось, пока я не увидел полные слёз глаза друга. Стало неловко.
– Теперь пойдёте к нам?!
– Да.
Мы наконец дошли с РТС до улицы Косиора в четвёртом микрорайоне.
Жена Шамиля и двухлетний сын были рады нам. Алиса принялась хлопотать у печки из кирпичиков во дворе многоэтажки, маленький Билал занялся обучением Профессора. В принципе от него требовалось немного – только не убегать от желающего его гладить по шерсти ребёнка. Поглаживание ротив шерсти Профессор не приветствовал, Алиса объясняла почему, но маленький Билал об этом в порыве нежности частенько забывал. Вечер нёс нарастающую тревогу, а ночь вообще была беспокойной. Интенсивность обстрелов нарастала изо дня в день.
– Наверное, и мне своих надо вывозить отсюда, – с грустью сказал Шамиль на следующее утро.
– Куда мы без тебя?! – пробует возразить Алиса и ищет заступничества у меня, – пожалуйста, скажи ему.
– Алиса, что я скажу?!Я своих вывез, теперь и Профессора отвезу, так надо.
– Рамзан тоже своих повезет, – добавил Шамиль, – решено…
Еле достали бензин кустарного производства, чтобы заправить «Волгу» Рамзана. Выехали рано утром, сразу после намаза. Это было в пятницу 29 октября 1999 года. В машине с нами тетя Рамзана – талантливый режиссёр, всю жизнь проработавшая на телевидении Зайнап Шахбулатова, вдова известного на весь мир композитора Аднана Шахбулатова. В планах у нас отвезти их, перегнать с ингушского телевидения на канал ТВЦ, отснятый нами в Чечне для программы Владислава Флярковского видеоматериал и вернуться в Грозный, чтобы продолжить работу.
Едем по тому, что осталось от дороги. Бакинская трасса – в народе «бакинка» – вся в ямах. Огибая их, в сторону Ингушетии медленно двигается многокилометровый поток транспорта. Почти на всех белые материи: платки, полотенца, простыни, кто-то в надежде выжить вывесил даже часть марли – «марчо» по-чеченски, припасённый на случай гибели, своей или близкого. Им окутывают покойника, прежде чем предать земле.
К несчастью, сегодня их будет много, но мы пока об этом не знаем и продолжаем путь.
В веренице транспорта грузовики, в них скарб, а поверх люди, молодые и старые, женщины и дети. Много «Икарусов», в которых везут больных.
Лежачих вместе с носилками положили прямо поверх сидений, врачи и другие больные стараются удержать их, чтобы не падали от тряски на разбитой дороге. Накануне сообщили, что сегодня откроют коридор, и больные надеются долечиться под мирным небом. Чечне оно не досталось. Еле добрались до границы, но беженцев тут же стали разворачивать. Увещевания ничего не дали. Несколько стариков, которых люди уполномочили говорить от их имени с военными, вернулись ни с чем:
– Говорят, что не успели компьютеры установить. Требуют вернуться по домам, но в город ехать не советуют, – тяжело произносит тот, кто постарше.
– Из властей Ингушетии никого не было там? – спрашивают из встревоженной толпы.
– Ни из властей Ингушетии, ни из властей Чечни там никого нет, – с грустью констатирует седобородый переговорщик.
– А они обещают коридор обратно? Стрелять не будут?
– Гарантируют безопасность на два километра от поста.
– Как это два?! Колонна на десятки километров растянулась, конца краю не видать!
Старик ничего не сказал. Мужчины стали молча разворачиваться, стараясь не смотреть в глаза женщинам и детям…
Странное чувство овладевает человеком, когда он осознаёт, что он и все кто для него дороги – лишние в этом мире…
Мы тоже кое-как развернулись. Это оказалось очень непросто при таком скоплении людей и техники, когда между ними нет никакой связи, и те, что подальше влекомые надеждой продолжают напирать на тех, кто, исполненный разочарования, пытается нащупать новый путь в никуда.
У одиночек опустились бы руки, но обременённые ответственностью за других позволить себе это не могут. Алису с сыном Шамиль посадил в машину к родственникам, чтобы сразу ехали к её родителям. В нашей – Зайнап, Рамзан, Шамиль, я и Профессор, спрятавшийся под курткой у меня на груди. По пути посадили ещё одного человека, представился как Мохади. Некоторое время ехали спокойно. Зайнап угощала нас кусочками жаренного мяса, припасённого на дорогу из последних запасов.
Ярко, по-весеннему светило солнце, ничего не предвещало беду. Но вдруг налетели самолёты и играючи, пикируя над колонной, выпустили несколько ракет. Взрывы раздались один за другим, но далеко от нас. Вскоре мы подъехали к раскинутым на дороге и вдоль неё машинам. Некоторые горели. Выскочили из машины, Рамзан Межидов (он очень талантливый, известный не только в республике оператор) начал снимать на бегу, мы с Шамилём бежим рядом, Зайнап и Мохади кричат нам вслед, просят быть осторожными. Профессор сильно испуган, стал вырываться. Пытаясь запихнуть его обратно под куртку, я немного отстал. Это было больше похоже на скрежет большой трубы ударившейся об асфальт – и следом взрыв. Казалось, успокоившийся кот неожиданно вырвался и, взъерошив шерсть, побежал в лесополосу. Я ринулся за ним, но он быстро исчез в высокой траве, по которой, как бешеные, поскакали в разные стороны испуганные лошади. Кто-то пытался перегнать в безопасное место свой косяк и лишился его.
– Уходите с дороги, самолёты возвращаются, – крикнул кто-то.
В это время услышал шёпот и, оглянувшись, увидел то, что никогда больше мне не забыть: женщина лет двадцати пяти сидела, вся дрожа, прижавшись спиной к стволу дерева. Она прятала в судорожных объятиях совсем крошечного ребёнка и сильно прижимала к себе мальчика четырех – пяти лет, словно защищая от всего этого безжалостного мира. Никогда раньше не слышал, чтобы ребёнок так молился.

– О Аллах, – обняв маму и малыша, плача, шептал маленький человек, на которого бессердечные взрослые взвалили большие испытания. – Ты же можешь это остановить. О Аллах, помоги нам, пусть с мамой и братом ничего не случится!
Я смотрел на них в оцепенении. Время свалилось на душу тяжким бременем, вся жизнь с невероятной скоростью пронеслась то ли перед глазами, то ли в зрительной памяти.
И, как сейчас помню, чётко для себя решил, что если выживу, обязательно создам партию прочного мира (название само собой сложилось из мыслей). Единственной её целью будет, чтобы женщины и дети больше не боялись жить! А пока никто не знал, что нас ожидает, и я на всякий случай выкинул из кармана зажигалку и другие ненужные вещи. Тогда ещё я не был свободен от вредной привычки, но не хотел, чтобы моей семье было неловко, если, готовя к омыванию мой труп, увидят их в моих карманах.
Самолёты улетели. Но потом, видимо, возвращались, чтобы посмотреть на результат своей «работы» – типичная армия ельцинской эпохи, успевшая разочароваться в руководстве СССР, и преданная ещё до того, как успела поверить руководству РФ. Причём предательство политической элиты было цинично оформлено ею же, как военное поражение вооруженных сил в 1996 году. А ещё влияние озверевшей пропаганды, которая на радость врагам России, днём и ночью подгоняя своих сторонников и противников под общую гребёнку и оскорбляя их всех, сплачивали против своей страны уже не только чеченский народ (третий по численности), но и другие народы. Так было перед первой войной и повторилось перед второй. Всё это стало большой проблемой для Федеративного государства и страшным приговором для жителей Чечни.
Тяжелое наследие предстояло принять Ахмат-Хаджи Кадырову, ещё не признанному Москвой заступнику чеченского народа! Тяжёлую ношу предстояло взвалить на себя Владимиру Путину, в прямом смысле редко трезвомыслящего политика…
Люди стали выходить и окрикивать друг друга. Я делал тоже самое. Зайнап и Мохади отозвались быстро.
– Подождите здесь, – попросил я, – сейчас найду Рамзана и Шамиля, они, наверное, по другую сторону дороги, раз не слышат.
Глазам открылась страшная картина: чёрная от копоти дорога усыпана чёрными от той же копоти трупами взрослых и детей, некоторые оказались под опрокинутыми взрывом автомобилями. Шамиль и Рамзан лежали рядом с детишками, которые ранее сидели поверх скарба в кузове грузовика с привязанной к черенку лопаты белой простыней.
Всего убитыми насчитали сорок восемь человек, восемнадцать из них дети. Вечером на первом канале сообщили, что в районе Шаами-юрта уничтожен опорный пункт боевиков, ликвидированы сорок восемь бандитов. Не было тогда народа в мире бесправнее нашего…
Когда немного пришёл в себя, начал думать о создании партии. В это время посчастливилось близко узнать Ахмата-Хаджи и Рамзана Кадырова, они были очень искренни и решительны в своём стремлении положить конец беспределу со всех сторон. Больше не было необходимости думать о создании партии прочного мира, надо было присоединиться к горстке тех, кто, рискуя своими жизнями, уже его приближают. Так я и сделал. И никогда об этом не жалел…
P. S. В начале двухтысячных я приезжал к месту, где жил в Грозном. Надеялся, что Профессор вернулся туда, но не было ни его, ни домов: все три девятиэтажки, уцелевшие после боёв, взорвали омоновцы. Как оказалось, с какого-то из этих домов кто-то по ним выстрелил…
Спустя два года, я приехал домой в Гудермес, где снимал квартиру ещё с тех пор, как здесь воссоздалась телерадиокомпания. На пороге меня встретили Мама и супруга. Обе были взволнованы.
– В дверь скребли, услышали мяуканье! Открываем – и вошёл он, очень похож на Профессора. Прошёл в твою комнату и лёг на подушку.
Уже несколько часов там.
Когда я вошёл, он открыл глаза. Мне показалось, что в них не было вообще эмоций – одна усталость. Искупали его, накормили. Ест неохотно.
Взяли кассету и стали сравнивать по видеозаписи. Окрас и пятна совпадают, но семечки есть не стал. А Профессор ел, не просто ел – щелкал. Мама с моей тётей тогда продавали семечки на базаре. Мы жарили их каждый вечер и пробовали на вкус. Профессор пробовал вместе с нами.
– Может, забыл уже, – говорит Мама, – столько времени прошло.
– Может быть…
Он пробыл у нас всего три дня, выходил и быстро возвращался. Спал только на моей кровати. Провожал на работу и встречал. Не ласкался, не играл. Только тоскливо поглядывал и прижимался к груди, забравшись на руки, а потом вышел – и не вернулся…

Аламхьад Ельсаев